а другого, уже плохо.

И все мы потускнели. Жалеть не о чем, рекордов не будет.

Бежим как пляшем, все вокруг партнера. Осталось одиннадцать человек. Абракадабра - Джиба, болгарин,

это, немец, и так далее, национальный состав.

А вот,

это и все, сломался, зеленый грек, вот так, не надо было, только жалко,

опять мука на лице и спасения нет. Нас десятеро, даже оглядываться не надо. Шея плохо гнется, подбородок поэтому вверх, как у Людовика в кино. Двадцать три.

Время заплясало, я бы его не угадал.

Корыто, а не машина,

каждый шаг - маленькое сотрясение мозга, пружинишь, и в мышцах гуд. Как в английских стишках.

Опять притиснуло. Шмидт технарь, иначе от него остались бы рожки да ножки, хуже, чем от грека, ведь Джиба все время сзади, я бы не согласился ни за какие ковржики, а болгарин просто двужильный. Но ведь притормозили понемножку и мы все укладываемся в сто метров, это на сорок две тысячи

и сто девяносто пять,

капля в море, интересно, действительно сто девяносто пять,

ничего, сбросить бы Джимми с хвоста, он меня нервирует,

уже больше часа, подумать только, а до конца

через два километра,

и там посмотрим, Сергеич будет обязательно и, нужно будет, вмешается, хоть понять, доволен ли, представления не имею.

Вот оно что, давление скачет, но мы кончим до туч, завтрашние забеги подпортит если будет, но дождь ничего, а нам это для полного

Никак не могу понять, как дышу, дай Бог, машина,

в Москве,

обегать полмира, как будто не придумали ничего лучшего, чем бегать,

и я.

Как наваждение. Лучше бы действительно дать. И даже свалиться потом. Глупо только.

Минута.

По нам можно часы проверять, как маятник, с ноги на ногу.

У каждого свое чувство, сладкое, мечта, надежда, как у меня тоже, но самая слепая, потому что физически я, наверное, не сравнить. Если бы оставалось километр или полтора, и мы все чувствовали себя так,