То я бы выиграл.

Если бы Шмидт, если бы три, наверное, Шмидт, средневик несчастный, ему

с длинными ногами три тысячи с препятствиями. Пять - Джимми.

У Джибы нет ни одной дистанции, он должен за пять километров быть достаточно впереди или измотать,

чтобы не достал Джимми, за три - Шмидт или старик Войтошек, и дальше я. И черт знает этих молодых, вот обставит нас болгарин,

посмеемся.

Ну так я наивный осел, Джиба уйдет вперед, и гораздо раньше, на сей

раз не после тридцать пятого, как мы, и на пределе, а после тридцатого, и это риск даже для него, ну так правильно, я бы сделал то

же самое, и он будет трепать нас, чтобы за ним не пошли, или хоть не

все, и хотя двенадцать в одиночку для него невозможная вещь, за

ним кто-нибудь точно увяжется, вот черт, досталась же судьба расхлебывать Джибину непрактичность.

Если Джимми,

я тоже пойду,

или, чует мое сердце, неспокойно, что-то будет, но

не до 26-го, все чинно и благородно.

Надо бы обмануть, один раз пресечь собственный ритм, но

это пахнет самоубийством, а на Олимпиаде я не сойду, перед ребятами, нет,

тихо ждать,

но ведь недолго,

и вот, между прочим, когда Джиба пойдет вперед, Шмидт и болгарин

отвалятся как сухие листья.

Этот дом снесли, страшно похоже.

Опять не то, нет, вроде ничего

те, кто останется, и поделят,

если добегут, то есть те, кто рискнет правильно.

Осталась ерунда, ну ладно,

опять публика, и народ, и обязательно гул, не понимают, что трудно,

и сразу хрустят ноги, Сергеич правильно просил тогда убрать их подальше. Он далеко и освещен пока солнцем, и стекла сверкают, как слюда, ладно, будет время похныкать,

они убрали все машины, чтобы дорога была пошире, а, видно, Шмидта слегка шатает, поделом, молодец болгарин, вижу, отлично,