Травы пьют росу и выпрямляются, а иные, отяжелев, никнут к земле и не могут оторваться от нее. Месяц плывет к одетым в сизую мглу далям, и звезды усеивают пройденный им путь. Степь слушает, как мгла стирает с нее свет, и хмурится.

Вспыхивает зарница-за всю ночь первая-и обнажает глубину неба. Месяц заметнее плывет к земле. Туманы наливаются раздумьем. Покой, сон.

Вспыхивает вторая зарница, но ей уже не вспугнуть сна. У места, где она гаснет, из-за земли всплывает светлая полоска, и по степи бежит задорный, веселый ветерок, — ему все стебельки надо потрогать и лететь дальше, дальше.

На краю степи он задерживается, хочет бежать назад и не знает, где его путь: край неба, откуда он выбежал, был чуть светлым, а теперь там уже полыхает пожарище.

Ветерок падает на влажные травы, запутывается в туманах и засыпает. Покой.

Там, где был месяц, горами снега встают облака и думают. Под их думы тают последние минуты степных снов.

Первыми просыпаются туманы. Они шевелят краями, трогаются с места. И ни степь, ни звезды не знают, когда они придут сюда вновь. Им не хочется уходить, — они шевелятся лениво, они медлят. Но проснувшийся бык трубит:

— Мму-у-у!

Пора уходить.

V

Зосима оглядывает степь и сбегает с кургана:

— Гоп-го-о-ооп!

Злых людей не было. Зосима с разбегу охватывает ладонями скользкую росную жердь колодезного журавля, и в небо взлетает пронзительный скрип. Ведро лязгает, руки захватывают воду, капли сверкают над ушами, в бровях. И пусть — сейчас взойдет солнце и высушит.

Зосима оборачивается на восток, вспоминает, что сегодня воскресенье, видит село, вербы, и ему хочется крикнуть и солнцу, и селу, и матери.

Следы туманов отливают на земле цветными пятнами.

Степь, нагая, чистая, влажная, лежит и ждет. Солнце будет печь, сушить, шершавить ее. Солнце погонит на нее людей, быков…