— Идем, идем! — несется от шалаша.

Корней ловит Онуфрия и ведет к колодцу:

— Грязный, хуже свиньи.

— Да ну его! Холодно!

— Мойся, ну!

Онуфрий зачерпывает руками воду и, пока Корней держит его за вздувшуюся па спине рубаху, водит ими по лицу.

— Еще, еще… не умрешь.

— Чистый уже… будет.

Корней опускает руку, Онуфрий пятится, искоса смотрит на него, вытирает лицо спущенным рукавом рубахи и с криком бежит к разведенному Зосимой костру:

— Брр-брр!

Дым кудрявится и синит степь. Зосима сидит в его клубах и ложкой мешает кашу. Лицо у него багровое, из глаз катятся слезы.

— Помой ложки!

Онуфрий греет над костром руки и сушит рукава.

— Оглох!? Мой ложки!

— Не хочу.

— А есть хочешь?

— Я свою ложку оближу.

— А нам? Зови отца, готово!

Они втроем садятся вокруг котелка. Из ложек я ртов идет пар. Из-за земли на степь льется красный свет. Когда затихают быки, кажется, будто не перепела тенькают вдалеке, не шмели жужжат, а лучи перебирают травы и звенят ими.

Онуфрий выносит из шалаша два кнута и сумку с хлебом. Один кнут он кидает Зосиме, другой кладет возле отца, а сам ложится и болтает ногами.

Быки трогаются в сторону солнца. Надо итти за ними, но Корней глядит на бледнеющий в первых лучах солнца костер и додумывает.

Зосима косится на него, кашляет, медленно поднимается, перекидывает через плечо сумку, берет змеей намотанный на черенок кнут, разматывает его и гладит пеньковый хвостик. Корней не шевелится. Зосима поджимает губы, умышленно громко зовет Рябчика, хлопает кнутом и кричит отстающим быкам:

— Гей! Ге-ой! Ну-у!

Корней переводит взгляд на мелькающие мутно-серые ноги Онуфрия и говорит:

— Иди, сынок, за меня в степь.