— Топ-топ-топ-топ…

Корней ухом приникает к земле, думает: «Кажется, близко», — садится и глядит в сторону кургана. Рябчик вскакивает, топорщится и с лаем бежит к туману.

«Сюда, значит».

В сизой полоске у кургана появляется смутный клубок с мигающей красной точкой, и Онуфрию кажется, что по туману катится серая голова с разгорающимся глазом. Клубок медленно вырастает и превращается в лошадь и человека.

Рябчик мечется перед ними, свирепеет и давится лаем.

Человек сплевывает папиросу, машет нагайкой и тонко, зло кричит:

— Да уйми пса, лешай тебя задери! Стоит, дьявол!..

Корней подносит к губам ладони и трубит:

— Рябчик! На! Н-на! Н-на!

Разбуженные дали откликаются:

«А-а-а!»

Корней берет из рук Зосимы тяжелую палку с узловатым корнем на конце, и они вдвоем идут навстречу лошади. Онуфрий сбрасывает с себя свитку и садится.

— Молчи! Вот я тебя! — унимает Зосима Рябчика и ловит его за лохматую холку.

— Ну, и собака! Она и тебя, гляди, слопает, — раздраженно говорит человек с лошади.

Корней узнает в нем объездчика господской экономии и лениво роняет:

— Много мертвых будет.

Объездчик не нравится ему: лается погаными словами, мелет вздор, не здоровается. Лошадь косит глазом на Рябчика и прядает ушами. Корней идет рядом с нею и спрашивает:

— Ты чего ночью ездишь?

— Племенной бык не приставал к тебе? Нет? Вот, анафема, как в омут канул! Уж я потел, потел…

Срамные слова опять трещат в серебряном свете. Корней еждтся-хорошего не жди! — и начинает слушать объездчика так, чтоб слова в одно ухо входили, в другое выходили.

— В сумерки выехал, вечером прискакал-нету. Сызнова трясись. Так, говоришь, не приставал?

— Чего?

— Бык, говорю, не приставал?

— Та я ж сказал тебе, что нет.