Объездчик спрыгивает с лошади, закуривает и жалуется:

— И хоть бы было за что мыкаться. А тут даже погулять негде. Выдешь-поле да поле. Девок и парней сам леший не поймает. Степняки, одним словом, совы лохматые. Вот у нас, эх!..

Объездчик говорит о посиделках, о хороводах, о девушках и сдабривает воспоминания срамными, верткими словами.

Корней трет лоб, удивляется-чего ради человек столько говорит на ветер? Глядит в сторону, на свои колени и с досадой останавливает объездчика:

— Да подожди. Может, проголодался?

— Не-э, я сыт. Ты что ж, повсегда тут? Так. А это подпаски? Сыны? А баба где? Ой, скушно, небось, ей дома!

— Чего скучно? Мне вот не скучно.

— Ну, а ей-то, ей? Без мужика, поди, того…

Объездчик так смеется, что Онуфрий не знает, на чем остановить глаза, выдергивает из-под себя пучок сухого бурьяна, кладет его на угли и сосредоточенно дует. Из синего дыма вырывается огонек и окрашивает лица и лошадь в цвет меди.

— Ты вот что, — хмуро говорит объездчику Корней: — прикуси язык. Не лопочи им, сделай милость, как батогом по голенищу. Тут дети, а ты слюнявишь все…

— Пф-хе-хе-хе! — фыркает объездчик. — Думаешь, дети не понимают? По этой части всякая, брат, тварь, понимает. Думаешь, вру? Глянь на них, на детей, на чадушек своих: один черный, другой белый, а?

— Чего ты мелешь?

— Чего? Какой-то из них не твой. Вот этот, черный, поди, — и объездчик указывает на Зосиму. — Баба, она, знаешь, своего требует. И ты не горюй. С кем не бывает, а с пастухом и бог велел: ты тут, а она там. Я эту музыку знаю. На-днях еду полем, гляжу-бабёнка, ваша, ладная такая. Ну, я это к ней…

— Будет! — кричит Корней. — Не цокочи сорокою поганой! А не молчится, бери коня, езжай и лопочи, хоть тресни!

— Да ты чего? — удивляется объездчик.

— Того! Сам понимай, — в штанах ходишь.

— Как по правде, так черти вы, вот что я понимаю.