В квартире оставались лишь голые стены. Все вещи были еще с рассветом отправлены на вокзал. Марианна сидела на полу около окна на большой охапке соломы.

- Я пришел проститься с вами, Марианна Фадеевна. Мы больше никогда не увидимся, - сказал я грустно.

Она показала мне знаком, чтобы я сел рядом с ней. Я опустился на солому.

- Вы будете обо мне изредка вспоминать? - спросила она.

- Разве можно об этом спрашивать? Конечно, буду всегда.

- И, конечно, дурно?

- Марианна Фадеевна!

Я взял ее за руку. Она не сопротивлялась. Я привлек ее к себе, хотя это для нас обоих благодаря вытянутым ногам было очень неловко. Ее ресницы опустились вниз, губы раскрылись, дышала она тяжело и часто.

Я точно обезумел и стал без перерыва целовать ее щеку, висок и волосы...

Она отталкивала меня, но я не обращал на это внимания. Тогда она шепотом сказала:

- Оставьте... Я буду кричать... Я позову прислугу. Оставьте меня...

Я опомнился и, весь красный, встал, отряхаясь от приставших к моей одежде соломинок. Мы простились очень холодно. Идя в казармы, я думал: "Черт знает, что такое... дернула же меня нелегкая!.. Обидел ни за что ни про что такую хорошую, милую женщину. Уж, наверно, капитан будет знать об этом приключении. Что за позорное положение!.."

Мы выступили из местечка, сопровождаемые толпами оборванных мальчишек. День был жаркий и блестящий. Когда через четыре часа батальон дошел до большого привала, люди уже утомились и заскучали... Даже песенники пели неохотно, только по принуждению начальства.

Привал был назначен в тенистой и сырой грабовой роще, покрывавшей пологий длинный скат. Нас ожидал там очень милый сюрприз. Наши батальонные дамы, заранее сговорившись, выехали вперед и приготовили в роще маленький завтрак.