– К сожалению, – добавил мистер Хэммонд, пронзив Марию взглядом через стол, – я терпеть не могу овчарок.

Мария возликовала: она поняла, что сумела внушить ненависть мистеру Хэммонду. Не так уж плохо всего за один вечер. Мария разворошила макароны в тарелке и подчеркнуто отложила вилку. Простая, неприхотливая еда была Марии не менее отвратительна, чем неприхотливые люди. «В этом доме я буду ужинать еще три, нет, всего два раза», – сказала она себе.

Тогда Марии казалось, что добиться своего будет куда как просто, да и теперь эта задача казалась ей ничуть не сложнее, а вот поди ж ты, уже шестой вечер наступил, а она все еще уходит спать в «белое гнездышко, которое мы устроили для наших подружек», как выражалась миссис Доусли. Недоумение Марии было вполне понятно: ни с чем, подобным семейству Доусли, ей еще не приходилось сталкиваться, до сих пор она не встречала человека, который не возненавидел бы ее, если она задавалась такой целью. Французские горничные, гувернантки которым платили большие, можно сказать, бешеные деньги, сбегали одна за другой… В Марии было что-то поразительно, небывало отталкивающее… И тем не менее она все еще оставалась здесь. Мария дважды написала тетке, что она здесь не спит, не ест и опасается, уж не заболела ли она, на что леди Римлейд ответила письмом, где советовала переговорить обо всем с миссис Доусли. Миссис Доусли, указывала леди Римлейд, очень любит детей. Мария объявила миссис Доусли, что как ни жаль, но ей здесь плохо и хорошо не станет. Миссис Доусли запричитала, заохала, но сказала, что как бы там ни было, – и Мария, конечно же, это понимает? – но покой леди Римлейд не должен быть нарушен. Она настоятельно просила об этом.

– Она ведь сама доброта, – сказала миссис Доусли и погладила Марию по руке.

Мария подумала только: «Да она спятила» – и с вымученной улыбкой сказала, что ей неловко об этом говорить, но у нее мурашки по коже, когда ее гладят. Впрочем, грубить миссис Доусли было бесполезно, с нее все слетало как с гуся вода.