Единственным утешением Марии всю последнюю неделю был мистер Хэммонд. Она так тешила себя за счет мистера Хэммонда, что на четвертый день после ее приезда он сказал миссис Доусли, что, пожалуй, не будет у них столоваться, большое спасибо, его хозяйка уже научилась готовить.

Однако несмотря на это, Мария изловчалась часто видеть его. Она ездила следом за ним по деревне на велосипеде Дорис в десяти ярдах от него; возносил ли он молитвы с Союзом матерей – она была тут как тут; косил ли он крикетную площадку – она всегда выскакивала из дому («Вам, видно, очень жарко? – сочувственно спрашивала она, когда он, оттянув воротник, промокал шею платком. – Или это только кажется?»), а разведав, что каждый вечер в шесть часов он звонит в колокол, после чего отправляет вечернюю службу, на которой неизменно присутствуют всего две дамы, она неуклонно являлась в церковь, садилась на первую скамью и сверлила глазами мистера Хаммонда. Она первая подавала ответы и вежливо поджидала, когда мистер Хэммонд забывал текст.

Но сегодня Мария, с таинственным видом влетев впопыхах в «белое гнездышко», заперла за собой дверь из опасения, что миссис Доусли зайдет поцеловать ее на ночь. Да, теперь, пожалуй, она готова с ними согласиться: музыка была поистине вдохновляющая. Доусли повели ее на концерт хорового кружка, и этот концерт произвел настоящий переворот в ее мыслях. На половине рондо под названием «Отсюда прочь, нас горы ждут!» ее озарило: а ведь если вырваться отсюда, она сможет уехать в Швейцарию, остановиться там в «Палас-отеле» и ходить в горы. Она взяла бы с собой медсестру – мало ли что случится в горах, и овчарку – то-то взбесятся в отеле. Мария просияла, но к концу «И тра-ля-ля» другая мысль, куда лучше и плодотворней, осенила ее, полностью затмив первую. Мария зажала рот платком, чтобы обмануть бдительность Дилли, и, внушив ей таким образом, что ее того и гляди вырвет, выскочила из школы. Укрывшись в «белом гнездышке», она брякнула о стол подсвечник, достала писчую бумагу, смахнула щетки на пол, села и одним духом написала: