— Мелани!

Толстуха выскочила из кухни, спрашивая на ходу:

— Что, мамзель Клер?

— Омлет, да поскорее.

— Сию минутку, мамзель.

— Они заказали приготовить себе к двум часам на завтрак омлет с сыром, — объяснила она, возвращаясь к нам.

Тут же она разбила яйца и принялась ожесточенно сбивать их в салатнице.

Я меж тем вышел на лестницу и дернул ручку звонка, официально, так сказать, оповещая о своем прибытии.

Мелани открыла мне, предложила присесть в прихожей, пошла доложить дядюшке, потом, вернувшись, сказала, что он просит меня к себе.

Священник притаился за дверью, дабы по первому знаку предстать перед умирающим.

Дядюшка привел меня в несказанное удивление: так внушителен, красив, элегантен был этот старый гуляка.

Он полулежал в глубоком кресле, по пояс укутанный одеялом, и с достоинством, поистине библейским, ожидал смерти. Длинные бледные руки свешивались с подлокотников, белоснежная борода раскинулась на груди, волосы, тоже белоснежные, длинными прядями спускались на щеки.

За креслом, словно обороняя дядюшку от меня, стояли две молодые женщины, обе небольшого роста, обе пухленькие, и глядели на меня с таким вызовом, как умеют смотреть только девицы подобного сорта. Из-под пеньюаров видны были нижние юбки и лодыжки, обтянутые шелковыми чулками, черные космы кое-как сколоты на затылке, на ногах — домашние туфли восточного вида, шитые золотом, руки голые — рядом с этим полутрупом они казались олицетворениями порока, сошедшими с какой-то аллегорической картины. Между кроватью и креслом стоял накрытый скатертью столик, на нем — две тарелки, два бокала, две вилки и два ножа, все это в явном ожидании омлета с сыром, заказанного только что служанке.

— Добрый день, мой мальчик! — произнес дядя голосом слабым, но отчетливым, несмотря на одышку. — Ты опоздал с приходом. Теперь наше знакомство продлится недолго.

— Я не виноват, дядюшка... — забормотал я, но он прервал меня: