-- О боже! -- воскликнула маркиза с судорожным движением. -- Как я могу успокоиться? Разве собственные мои внутренние ощущения, слишком знакомые мне, не свидетельствуют против меня? Разве сама я, узнав, что другая испытывает то, что я ощущаю, не решила бы, что это действительно так?

-- Какой ужас! -- воскликнула полковница.

-- Злоба! Ошибка! -- продолжала маркиза.-- Что могло побудить этого человека, которого мы до сих пор ценили и уважали, что могло его побудить нанести мне такое низкое, такое ничем не вызванное оскорбление? Мне, которая никогда ничем его не обидела, которая приняла его с доверием, с готовностью сердечно отблагодарить его, и который сам, судя по его первым словам, пришел с чистым и неподдельным желанием помочь, а не причинять страдания, более жестокие, чем те, которые я дотоле испытывала? А если бы я, -- продолжала она, в то время как мать подозрительно на нее глядела, -- вынужденная выбирать между ошибкой и злобой, хотела бы поверить в ошибку, то разве возможно допустить, чтобы врач, даже и не очень искусный, мог ошибаться в подобных случаях?

Полковница сказала немного резко:

-- А все же приходится принять то или другое объяснение.

-- Да! -- отвечала маркиза.-Да, дорогая матушка! -- При этом вспыхнув горячим румянцем, она с выражением оскорбленного достоинства поцеловала руку матери. -- Да, приходится! Хотя обстоятельства складываются столь необычайно, что я вправе сомневаться. Клянусь,--раз от меня требуется заверение, -- что моя совесть так же чиста, как совесть моих детей; даже ваша совесть, досточтимая матушка, не может быть чище. Тем не менее прошу вас послать за акушеркой, дабы я удостоверилась в своем действительном положении и, каково бы оно ни оказалось, могла бы успокоиться.

-- Акушерку! -- воскликнула госпожа Г. в негодовании. -- Чистая совесть и акушерка! -- Она не могла договорить.