И что? Да ничего, ровным счетом! В темном кинозале он притянул ее вплотную и только кофточку расстегивать, как она глазищи вытаращила и прокричала ужасным шепотом: "Ты что, с ума сошел?!" И в баре, когда под столом коленки погладил и чуть выше полез - то же самое. Главное, без наигрыша, искренне, глазищи чистые и голос дрожит от возмущения... Думал, думал Серега и решил, что брешут про нее все. Из зависти: все хотят, а никому не обламывается... А хотят все без исключения, это невооруженным глазом видно. Мужики на нее очень недвусмысленно пялились, даже если у кого на руке супруга законная висела или детишки. А многие липнуть начинали. Все время липли, будто медом им намазано. В основном это были или пьяные, или нарождающиеся скоробогачики из кооператоров да предпринимателей, на дорогих тачках. Денег полные карманы, рожи квадратные, глазки поросячьи, каменные челюсти. Сергею хочешь не хочешь приходилось разговаривать с ними со всеми, хотя какие с этим быдлом разговоры... Приходилось или в торец заезжать, или "мельницу" крутить, или заднюю подсечку демонстрировать. Силу все понимают, сразу отставали, без вопросов, и они с Антониной продолжали ходить дальше. Волынка эта продолжалась до сегодняшнего дня. Непонятно почему, но именно сегодня, именно здесь, на этой скамейке в обезлюдевшем Октябрьском парке, Антонина вдруг прониклась пониманием, сбросила маску недотроги и сразу стала самой собой. Красивой опытной стервой. - Ты не бойся, - ласково прошептала она. - Мне не больно. - Я не боюсь, - хриплым голосом сказал Сергей. - Просто руки вспотели. - А у меня они никогда не потеют. Она сложила свою сухую узкую ладошку ковшиком и положила поверх замка Сережиных джинсов, прямо на вздувшийся, горячо пульсирующий бугор - будто птичку поймала. И сжала легонько. Сергей чуть не взвыл. - Ладно. А теперь пойдем, - сказала Антонина, убрала руку и встала. - Куда? - поднял голову Сергей. - У меня подруга живет на Богатяновке, родители уехали, и она нас пустит хоть до утра...