Абориген поспешно оделся, застегнулся и стал у тахты на колени, заглядывая мне в глаза: "Ты был монашкой, - "догадался" он, - или что-то вроде. Невинной девушкой, никогда не видевшей живого мужчину. Так? Зато ты сейчас сам парень, хоть и кошачий, и у тебя самого есть что-то подобное между твоих задних ног. Мама! - басом заорал он, потому что я в ужасе опрокинулся на спину и согнулся, заглядывая туда, где я, по сто раз в день облизывая себя с ног до головы, до сих пор ничего такого ужасного не замечал. - Оля! Иди скорее сюда! Скорее!! Я тебе такое сейчас расскажу..."

"Дурак ты, - спокойно сказала Ольга, - развратный и суеверный. Твоего Марсика как раз в минуту твоих откровений блоха цапнула за сраку. Жалко, что она на твоего красавца не перескочила. То-то бы кот испугался: только начал тебе о чем-то мурлыкать, а ты к причинному месту кидаешься. Вот ты сам подумай своей дурной башкой: если ты нифига не понимаешь, что он тебе тут сейчас мурлычит, как он может понять, что ты ему тут гавкаешь? На каком языке он тебя может понять, если ему всего три недели, и он даже в школу-то еще не ходит? Нет, ну как перепугался, дурачок, кота своими яйцами пугая! Ты уж лучше меня пошантажируй, если делать нечего..." "Нет уж Ну-ка, дружок... Женщина может говорить все что угодно, а я ее при тебе больше любить не буду... Я еще давеча заметил, как ты странно таращился, а потом вздохнул осуждающе и с отвращением отвернулся! Я, брат, все замечаю, я не Ольга! Меня тебе не провести..."

Больно надо, подумал я, счастье великое - на такое непотребство смотреть. Я стал себе обследовать кухню, залез под холодильник и тут испытал потрясение почище всяких там наростов. Из свежей, пахнущей цементом-порошком дыры на меня смотрели два маленьких острых глаза, но не той крысы, вернее крыса, как я потом узнал, а крысенка.