Даже горделивая посадка головы Марьи Карповны представлялась ему сейчас недостатком, Левушка считал, что такая осанка-то и выдает больше всего, насколько эта женщина по природе заносчива. Он страдал оттого, что у «маменьки» сохраняется, несмотря на годы, прекрасная фигура, оттого, что она как будто неподвластна времени. Как бы он любил тихую, ласковую, снисходительную, утомленную жизнью мать-старушку! Ни в какое сравнение не шло бы такое чувство с отношением к этой скале – с ее ясным умом, с ее несгибаемой волей! Вот была бы у него другая мать, глядишь, и он сам был бы другой, да он просто светился бы нежностью. Хорошо Алексею – удалось-таки ему избежать материнского влияния! Льву совершенно не нравился старший брат, свобода обращения, непринужденность, настойчивость которого только подчеркивали его собственные вялость и бесхарактерность, но он не мог не восхищаться, видя, как тот противостоит этому деспоту в юбке, забравшему себе всю власть в Горбатове. Нет, он, Левушка, на месте брата не решился бы… не осмелился бы… Ведь если завтра она умрет – а это вполне возможно! – имение будет принадлежать им! Оковы падут, начнется жизнь на просторе, и только Небо станет судить его…

Эта ненависть к матери была, скорее всего, единственной точкой опоры Левушки. С обдуманной жестокостью он стал всматриваться в знакомое до малейшей морщинки лицо, ища в нем хотя бы намек на близкую кончину Марьи Карповны. А та дышала ровно, ресницы были сомкнуты – наверное, заснула…

И вдруг прозвучал ее голос:

– Ты женишься на Агафье.

Левушка вздрогнул так, словно его неожиданно ударили. Собрав все силы, хотел было, как брат, прокричать «нет», но смог лишь застенчиво прошептать в ответ:

– О-о, маменька, неужели вы действительно думаете, что… что так надо?

– Думаю, Левушка. И рассчитываю на тебя. Ты должен меня утешить после оскорбительной выходки Алексея.

Теперь, обернувшись к сыну, она прощупывала его взглядом оценщика, не скрывая при этом желания проявить власть.