– Отлично. Но я на тебя не сержусь, хотя ты бы, разумеется, мог облегчить мои последние мгновения… и я бы ушла с сознанием, что составила счастье двух самых дорогих мне на свете людей: моего старшего сына и Агафьюшки…

Внимание Алексея привлек скрип половицы. Он обернулся и увидел брата, который наблюдал за происходящим сквозь приоткрытую дверь.

– Ну, сделай над собой усилие, сынок, – продолжала между тем Марья Карповна, – скажи мне «да», я благословлю тебя и…

Закончить фразы она не успела: Алексей, упорствуя в неповиновении, отрицательно помотал головой. Сопротивление рассердило Марью Карповну, лицо ее стало жестким, черты заострились, взгляд загорелся странно живым злобным огнем, полыхнул гневом, и она прошипела:

– Пошел вон!

Алексей, не оборачиваясь, вышел из материнской спальни. Левушка сменил его у изголовья больной. В точности так же, как старший брат, поцеловал ручку, в точности так же был удостоен нежного похлопывания по затылку. Марья Карповна не могла вымолвить ни словечка – видимо, совсем измучила ее последняя выходка. Левушка подтащил стул к кровати и сел на него. Он не больше брата верил, что дни матери сочтены, он чувствовал, что никакой опасности нет, но – из сыновнего уважения – почитал необходимым, раз уж это требуется, подыграть в игре, принять ее условия. Он попытался даже изобразить печаль. Ничего не вышло. Глядя на эту женщину в ночной сорочке из тонких кружев, он вспоминал годы рабства, унижений, страха, озлобления, и все это, подобно реке грязи, вдруг вспухшей паводком и вышедшей из берегов, затопило его сознание… С детства он знает, что надо всегда оставаться послушным мальчиком, что надо немедленно выполнять любое желание маменьки. Всю свою жизнь, обернувшуюся постоянным лицемерием, он находится в тени этого холодного и властного существа. Да она просто раздавила его своей властью. Он перестал быть самим собой – только из-за нее! Только из-за нее он теперь не способен разобраться, что собою представляет, чего он, собственно, сам хочет.