Александр Неверов

МАРЬЯ-БОЛЬШЕВИЧКА

1

Была такая у нас. Высокая, полногрудая, брови дугой поднимаются черные! А муж с наперсток.

Козанком зовем мы его. Так, плюгавенький - шапкой закроешь.

Сердитый - не дай господи. Развоюется с Марьей, стучит по столу, словно кузнец молотком.

- Убью! Душу выну...

А Марья хитрая. Начнет величать его нарочно, будто испугалась:

- Прокофий Митрич! Да ты что?

- Ёашку оторву!

Она еще ласковее:

- Кашу я нынче варила. Хочешь?

Наложит блюдо ему до краев, маслица поверху

пустит, звездочек масляных наделает. Стоит с поклоном, угощает по-свадебному:

- Кушай, Прокофий Митрич, винрвата я перед тобой...

Любо ему - баба ухаживает, нос кверху дерет, силу большую чует.

- Не хочу!

А Марья, как горничная, около него: воды подает, кисет с табаком ищет. Разуется он посреди избы - она ему лапти уберет, портянки в печурку сунет. Ночью на руку положит, по волосам погладит и на ухо мурлычет, как кошка... Ущипнет Козанок ее - она улыбается.

- Что ты, Прокофий Митрич! Чай, больно...

- Беда - больно... раздавил...

И еще ущипнет: дескать, муж, не чужой мужик. Натешит сердце, она начинает его:

- Эх ты, Козан, Козан! Плюсну вот два раза, и не будет тебя... Ты думаешь, деревянная я? Не обидно терпеть от такого гриба?

2

Раньше меньше показывала характер Марья, больше в себе носила домашние неприятности. А как появились большевики со свободой да начали бабам сусоли разводить - что вы, мол, теперь равного положения с мужиками, - тут и Марья раскрыла глаза. Чуть, бывало, оратор какой - бежит на собранье.

Вроде стыд потеряла. Подошла раз к оратору и глазами играет, как девка. Идемте, говорит, товарищ оратор, чай к нам пить.

Козанок, конечно, тут же в лице изменился. Глаза потемнели, ноздри пузырями дуются. Ну, думаем, хватит он ее прямо на митинге. Все-таки вытерпел. Подошел бочком, говорит: