У мистера Харди в точности тот же вид висел на стене в кабинете, в рамке, нарисованный масляны­ми красками. Тут как тут были мачты, и домики сбе­гали по склону к табачной фабрике, не было только гостиницы: ее пока не построили. Картина была ужасно старинная, перешла к мистеру Харди еще от отца, а цвета всё свеженькие, как новенькие, не то что фотографии мастера Джорджи, которые одна неделя — и почернеют.

Я просидела час или больше, смотрела, как туда-сюда снуют люди, как дымки пароходов протыкают низкие тучи, и вдруг я стала свидетельницей христи­анского поступка. Возле нижней ступеньки с ребе­ночком на руках и плетеной корзиной у ног стоит женщина, и к ней подходит другая, дама, она получ­ше одета и подбирает юбки, чтобы не замочить. В корзине живая утка, шея привязана к ручке, бечевкой завязан клюв. Женщина откинула шаль, видно, пока­зать прикорнувшего у груди малыша. И тут какой-то мальчишка подкрадывается из толпы, хвать корзи­ну — и был таков. Женщина ничего не замечает, вор­кует себе над ребеночком. Так проходит несколько секунд, и тут другой мальчик подходит и кладет к ее ногам ту самую корзину. И ни слова не говорит. Рас­прямляется и видит, что я на него уставилась. Года на три старше меня, темный, не то от грязи, не то от природы, и на верхней губе какая-то пакость, по-моему, это эпителиома. Я замечала такие вещи, мастер Джорджи давал мне свои медицинские книжки чи­тать, хотя я их еще не совсем хорошо понимала.

Тут из гостиницы вышел Уильям Риммер. Я дож­далась, пока появится мастер Джорджи, а потом ду­нула вниз по ступенькам и спряталась за дверь мага­зина. Мастера Джорджи раздражало, когда я пута­юсь под ногами. Слов я разобрать не могла, но Уильям Риммер сперва убежал на несколько шагов вперед, потом вернулся, все время он дергался, и я поняла, что они не то что беседуют, а скорей ссо­рятся.