- Ты подожди, мать. Ты встань, встань - здесь не церква. Иди, глянь... Мать поднялась, чуть успокоенная доброжелательным тоном начальственного голоса.

- Вот гляди: ремень твоего сына... Он во флоте, что ли, служил?

- Во флоте, во флоте-на кораблях-то на этих...

- Теперь смотри: видишь? - Начальник перевернул бляху, взвесил на руке.- Этим же убить человека - дважды два. Попади он вчера кому-нибудь этой штукой ребром - конец. Убийство. Да и плашмя троих уходил так, что теперь врачи борются за их жизни. А ты говоришь: простить. Ведь он же трех человек в больницу уложил. А одного при исполнении служебных обязанностей, Ты подумай сама: как же можно прощать за такие дела, действительно?

Материнское сердце, оно - мудрое, но там, где замаячила беда родному дитю, мать не способна воспринимать посторонний разум, и логика тут ни при чем.

- Да сыночки вы мои милые! - воскликнула мать и заплакала.- Да нечто не бывает по пьяному делу?! Да всякое бывает-подрались... Сжальтесь вы над ним!..

Тяжело было смотреть на мать. Столько тоски и горя, столько отчаяния было в ее голосе, что становилось не по себе, И хоть милиционеры - народ до жалости неохочий, даже и они - кто отвернулся, кто стал закуривать...

- Один он у меня - при мне-то: и поилец мой, и кормилец. А еще вот жениться надумал - как же тогда с девкой-то, если его посадют? Неужто ждать его станет? Не станет. А девка-то добрая, из хорошей семьи-жалко...

- Он зачем в город-то приезжал? - спросил начальник.

- Сала продать, На базар - сальца продать. Деньжонки-то нужны, раз уж свадьбу-то наметили, где их больше возьмешь?

- При нем никаких денег не было,

- Батюшки-святы! - испугалась мать.- А иде ж они?

- Это у него надо спросить.

- Да украли небось! Украли!.. Да милый ты сын, он оттого, видно, и в драку-то полез - украли их у него!.. Жулики украли...

- Жулики украли, а при чем здесь наш сотрудник - за что он его-то?