Казаркин замолчал и замелькал спицами руля, сосредоточив все внимание на картушке. Третий тоже ничего не говорил, хотя во время рассказа Казаркин обращался главным образом к нему как к постоянному своему собеседнику на вахтах и как бы подчеркивая этим объективность своей истории и отсутствие стремления воздействовать на всю аудиторию, убеждать и доказывать. И слушатели понимали этот прием и солидно помалкивали, разве изредка помогали сочувствен-ным словом, и только молодой матрос Сапунов не выдержал незаконченности, неопределенности казаркинского рассказа, Сапунов не мог понять, чего ему хочется: посмеяться или вздохнуть с грустью после этой истории, у которой и конца-то недосказано, тем более что вроде смехом все должно было кончиться.

- Ну, я думал, точно смешное! А это обязательно про баб ересь разведут! - сказал Сапунов.

- Почему же ересь? Жизнь это, дорогой! - сказал Казаркин задумчиво.

- Так я ничего, только ты смешное обещал,- настаивал Сапунов.

- Мало ли что обещал, про смешное, завтра приходи, расскажу.

Сапунов замолчал в дальнем углу у гирокомпаса, а Казаркин добродушно хмыкнул и сказал третьему штурману:

- Молодой еще, все смехотушки.

Разговор больше не налаживался, о призвании совсем забыли, и постепенно рубка опустела. Радист у себя включил музыку, а Третий ушел в штурманскую к журналам и картам, потому что вахта уже кончалась.

- Ты вот, Третий, скажи, ты бабе своей веришь? - громко и неожиданно спросил Казаркин.

- Кто им верит? Пока за ней глаз есть - она такая, нету глаза, дак тут верь не верь...

- Нет, ты вот верь. Я лично верю. Точно.

- Ты руль держи, верит он. Жены нету, так и веришь, а будет своя, тут тебе и вся вера насмарку пойдет.

- Ох, рыскаем мы маленько.

- Он тебе нарыскает сейчас,- сказал Третий, имея в виду капитана.