- Ничего, спит старый. Ну и смешно он спит в шторма. Я зашел как-то, а он на пузе лежит, как на подушке. Спит. Как шторм, я заметил, так он сразу начинает на пузе спать.

- На таком пузе спать можно.

- Оно, если здорово разворачивать начнет, может его с койки сбросить. Запросто, это же всякому пузу пузо...

Пришел сменщик, а за ним в рубку забрался Старпом

- Курс сто тридцать сдал,- сказал Казаркин.

- Курс сто тридцать принял.

- Счастливой вахты,- сказал Казаркин и загрохотал сапогами по трапу.

По дороге в каюту Казаркин забрел на кухню и с удовольствием проглотил две большие палтусовые котлеты, запил их компотом, собрал поварешкой косточки со дна котла и перещелкал их целую горсть своими острейшими зубами. Казаркин любил всякие компотные косточки - и сливовые и абрикосовые, а Васька-кондей всегда поощрял едоков, чего бы они ни ели, котлеты или косточки, и потому никогда не сердился, если кто после вахты пошурудит на камбузе в его отсутствие.

Федя Гулимов уже спал, и Казаркин залез наверх на свою койку, поболтал ногами и уснул, недолго поворочавшись, уснул удивительно спокойным, удивительно приятным сном.

Постукивая друг о друга, качаются на воде дюралевые кухтыли-поплавки, с грохотом уходят в воду окованные железом траловые доски, живо изгибаясь на блоках, струятся в воду стальные тросы-ваера.

Грохот стих, кто-то сказал:

- Четыреста метров. На грунте.

"Ловись, рыбка, большая и маленькая",- шепнул про себя суеверный Гулимов.

Идет траление. Косо двигается пароход, волоча за собой трал по грунту на глубине четырехсот метров. Там обрываются водоросли, мутится ил, косяки сельди смещаются в сторону, поднимают-ся вверх, заполняют огромный мешок трала, где рыбью гущину постепенно сдавливает страшная сила. В темноте на такой глубине, наверное, не видно, как трал волочится по дну, по песку, по камням, как подпрыгивают плавно его доски, а наверху, на палубе,- простор, стоят на самой воде на горизонте материки рассветных, теплых и розовых облаков.