Наконец развязан кайдан, и хлынула, растеклась на желтых досках палубы рыба, все растет и все растекается толстым слоем, ползет по палубе гора рыбы, часть еще жива; шевелят-ся несколько крабов, они как во сне двигают оцепенелыми конечностями и ползут, цепляясь, из груды; розовобрюхим пятнистым чудищем мелькнул среди селедки огромный вспученный окунь, плющеные камбалы, палтусы, несколько минтаев с вылезшими белыми глазами; запутавшись в пустом трале, висят колючие желтые и кирпичные цветы звезд, зеленые сгустки водорослей.

Сильно и резко пахнет рыбой.

Лопаты, которыми гребут и кидают селедку, покрыты серебряным слоем чешуи, сапоги утопают в толще, и через резину ноги чувствуют твердые и скользкие тела раздвигаемой рыбы.

Казаркин уже бросил шпиль и кидает рыбу лопатой, отгребает ее ногами и покрикивает:

- Эхма! Эхма!

Первое траление - это еще радость удачи, это еще спорт, это еще не работа. Работа - впереди, и впереди усталость и ненависть к каждой тонне перекиданной из трала в трюм селедки, впереди тошнотворное ощущение склизкой, леденящей тяжести всей ее текучей, нескончаемой толщи на палубе, когда уже ни у кого не достанет силы обратить внимание на медленно изменяю-щиеся оттенки рыбьих красок, попадающих из полных гармонии морских глубин в мир резких теней и яркого дневного света.

- Давай без перекура! Не сдохнете! Давай! Давай! - кричит злой от удовольствия Капитан.- Разоспались, едри вашу мать!

- Вот орет! - хлопнул себя по резине Гулимов.- А я о чем говорю ему, а?

Без перекура, сразу начали второе траление.

Казаркин перевалился через фальшборт сморкнуться, и в тот момент, когда он глянул прямо под себя в зеленовато-серую, мягкую и холодную воду, его друг, тралмейстер Федя Гулимов, отдал стопор, и ваером Казаркину прибило голову к планширу, раздробило нижнюю челюсть, переломило обе скуловые кости. Череп лопнул в двух местах, но ваер шел скользом, и потому у матроса голова осталась на месте, если бы он сунулся дальше и ваер попал на затылок или на шею, голову оторвало бы совсем.