Казаркин очнулся через минуту, увидел, как по палубе, белея в крови, медленно плывут зубы. Небольшие плески волн доставали и растворяли кровь и волокли зубы по палубе, по рыбьей чешуе и слизи. Он старался поднять два зуба, но глаза стали плохо видеть, и он опять потерял сознание.

Очнулся он уже на крышке трюма, на брезенте перед самыми глазами опять лежали зубы, кто-то их поднял и положил туда. До каюты Казаркин добрался сам и еще успел взглянуть на себя в зеркало: вместо лица был невероятно большой черно-лиловый пузырь, глаз не было видно.

Отчетливо Казаркин долго еще ничего не помнил.

На палубе шла быстрая работа. Боцман бегал по пароходу и искал аптечку, потом вспомнил, что она у Старпома.

Старпом не любил чаек и, считая их вредными птицами, проводил над ними свой любимый биологический эксперимент: он засовывал в небольшую селедку стомиллиметровый гвоздь и бросал селедку с кормы в воду, какая-нибудь чайка схватывала селедку и глотала ее на глазах у Старпома. Старпом удовлетворенно хмыкал и старался уследить момент, когда чайка начнет переваривать железо, но обычно чайки улетали и помирали вдалеке. И сейчас невыспавшийся Старпом высыпал из кармана вместе с ключами несколько гвоздей, гвозди он прибрал, а ключ отдал боцману, а потом и сам пошел в каюту к Казаркину посмотреть, что произошло, и материться начал загодя.

В каюте было много народу, кто в робе, в слизи и в чешуе, кто полуодетый из постели. Гулимов стоял на коленях у своей койки, поддерживал лежавшего на спине Казаркина за плечи, шептал:

- Слышь, Сережа! Слышь, а?

- Лицо-то распухло,- сказал кто-то.

Гулимов обернулся на голос и, не поняв сказанного, снова спросил:

- Слышь? Сережа!

- Уговорил дружка, Гулимов? Где зашибло? Ну-ка пусти.