Выручил Жорку все тот же мальчишка со значком «Юный моряк».

— Будем знакомы, Донченко Антон, — сказал он, крепко стиснув Жоркину руку. — Знаешь что, записывайся в наш яхт-клуб. Там, — он оглянулся на «синий китель», — там нормальные ребята нужны. И брось переживать. Научишься.

В кабинет, где заседала приемная комиссия, вызывали по одному. Дверь была глухая, обитая черной клеенкой. Она открывалась или нехотя — щелкой, или от полноты чувств — рывком.

— Следующий! — командовал строгий моряк с усиками под носом и тремя золотыми шевронами на рукавах летнего полотняного кителя. Результаты переговоров угадывались без слов. Если парень прятал глаза и стремился побыстрее форсировать толпу в вестибюле, все было ясно. Другие, наоборот, охотно делились впечатлениями.

— «Петь, — г-говорит, — любишь?» — рассказывал тоненький мальчик из породы «гогочек». — Я сначала уд‑дивился. Здесь ведь не консерватория. Но от-тве-чаю: «Люблю». — «Тогда спой, — говорит, — свою любимую песню». Я и затянул:

Закурим матросские трубки И выйдем из темных кают. Пусть волны доходят до рубки, Но нас они с ног не собьют.

— Правильную песню выбрал, — одобрили болельщики. — Из кинофильма «Четвертый перископ».

— «Больше п-пой, — говорит, — и тогда совсем перестанешь заикаться, — продолжал «гогочка». — В Древнем Риме, — говорит, — оратор Цицерон тоже т-так вылечился».

«Такого «гогочку» приняли?» — удивился Димка и почувствовал себя несколько увереннее.

А вот «синий китель» неожиданно задержался за клеенчатой дверью кабинета. Потом вдруг она распахнулась настежь, как от удара ноги. Племянник повернулся на пороге лицом в кабинет и металлическим голосом произнес, подчеркивая каждое слово:

— Имейте в виду, Константин Васильевич! Я сейчас же звоню в Кронштадт и все расскажу капитану первого ранга. Решительно все.