— Прощай, отрок! Коль не поглянулась речь моя — не обессудь. — И скрылся за городскими воротами. Ушел непонятный, неразгаданный.

Вскоре прослышал Святослав, что в поруб старика заточили. Пел он на монастырском дворе песни крамольные. О создании человека так сказывал: мылся бог в бане небесной и мочалку на землю уронил. Подхватил ее черт и сотворил из нее человека. Увидел бог, отнял человека и душу ему вдунул. Потому, мол, по смерти и предается тело земле, а душа на небо идет.

Подивился Святослав. Зачем понесло гусляра на монастырский двор? Не столь он прост. Много видывал, много слыхивал. В душу бы его проникнуть, правду его понять.

Не знал княжич, как на ум такое пришло: только уснуло солнце, оседлал он гнедого и к порубу поспешил. Сказал стражникам, что велено ему великим князем киевским представить заточенного старика в терем, перед светлые княжьи очи.

Посадил гусляра на своего коня и затрусил к городским воротам. Так и умчались они из Киева. И пошел княжич с Путятою Русь с обратной стороны поглядеть.

Привела их дороженька к сгоревшему выселку.

На голом высоком взгорье торчат две почерневшие пузатые печи, вытянув трубы-шеи. Прибило золу дождями, смыло серый пепел с горелых бревен. Нелепо возвышаются средь пожарища новые смолистые ворота и колодец-журавль.

Прислонившись спиной к колодцу, сидит лохматый мужик на горелом бревне. К журавлю за рога коза привязана. Не то серая, не то просто грязная, блеет жалобно и рвется.

— Молчи, заноза! — кричит на нее мужик со злостью.

Сам он в заплатанной грязной рубахе, перехваченной дорогим узорным поясом, в легких шелковых шароварах. На одной ноге — мягкий сафьяновый сапог, на другой — стоптанный лапоть. На княжича с Путятою даже не глядит — проходите, мол, своей дорогой.

Святослава жуть взяла — ночью на кладбище не так уныло. И этот мужик, видать, ума лишился от горя.