Чужое горе — оно, как оса: сколь ни гони, не отвяжется.

В избе было жарко, пахло овчиной, свежей сосной и хлебом.

Святослав обсушился; хозяйка потчевала его сытой, не переставала кланяться и сетовала на скудное житье.

— Извела нас волховица. На скот мор напустила. У Опаленихи корова пала, у Заряды. А нынче вон снег на посевы послала — не жди урожаю.

— А может, не от нее мор и стужа?

— Как же не от нее? Одна она у нас — веретница. Отец ейный тем же промышлял. А как стал отходить, дочь его просит: «Молитву доскажи». Это она про то, что он колдовство ей не все передал. Или вот под рождество стучит ночью в окно. Глянула: заледенела она, сарафан колом стоит, косы, как две сосульки. «Пустите, — говорит, — в прорубь оступилась». У меня сердце от страху зашлось. Сорвала со стены икону, мужик топор ухватил и выходим так: «Уходи, веретница — некрещена девица. Чур, тебя, чур», — и крестом ее осенила. Вскричала она и бежать… Ты думаешь, отчего она зимой в реку ходила? С ним встречалась, он в реке живет.

— Кто — он?

— Он, нечестивый… Ужо отольются ей наши слезы.

В избе собрались бабы. Перешептывались, грозили кому-то. Понял Святослав, что грозят они девице. В полночь должно свершиться что-то страшное и непоправимое.

Бабы приходили с иконами, суетились. Потом вышли во двор, что-то вытаскивали из хлева.

Святослав, сказавшись, что спешит, вывел гнедого.

Ночь была тихой и морозной. Луна висела над крышами. Она была нестерпимо яркой, как расплавленное серебро.

Княжич привязал гнедого у леса, а сам заспешил к избенке девицы.

В деревне слышны были выкрики, лязг железа-Княжич затаился под дубом. Сердце колотилось гулко и часто.

Лунные нити неслышно тянулись сквозь ветви, зажигая снежинки на листьях.

Холодно. Тихо. Жутко.

От деревни вдоль реки двигались белые тени.