— Почему?

Застыло долгое молчание. Я отвечала на него своим осторожным, но и любопытным молчанием.

Наконец, она, напрягшись, ответила:

— Потому что очень, но безответно любила.

Снова повисла тишина. Взаимная… Преодолев её, я опять отважилась:

— А кого?

— Ты разве не догадалась? Любила отца.

— Своего?

— Своего я звала папой.

— Тогда, может… моего?

— Твоего.

Я давно это подозревала. И всё же, услышав непосредственно от нее, обомлела.

— И мама знала?

— Конечно. У нас не было друг от друга секретов.

— И как же она реагировала?

— Очень меня жалела. А себя неизвестно в чем упрекала… Я её успокаивала. Она меня, а я её…

Так и должно быть между подругами закадычными. А между обыкновенными всяко бывает: сегодня одно, завтра — противоположное.

— И не ревновала?

— В отца твоего влюблялись и влюбляются, я думаю, все пациентки. И все его коллеги женского пола.

Так мне представляется… Но маме ничего не грозило! Когда собирались гости, она усаживала отца между собой и мною: меня — справа, а сама устраивалась слева, поскольку слева билось отцовское сердце. Трудно во всё это поверить: надо было наблюдать наше с нею былое братство. Нет, не былое, — оно продолжается.

— Чтобы сохранилась семья? — Вслед за мамой я жалела Катю. — Но сейчас, когда мамы нет, отец мой…

— Так же, как и тогда, верен ей, — перебила она. -

Перед этим следует преклоняться! Я на подобные его чувства не претендую. Вижу каждый день, забочусь о вас как могу… Для меня и достаточно.

— Но вы же с ним… — выдавила я из себя. — У вас могут быть дети.

— Ребёнок у нас одна ты. Мамино продолжение…

Для Кати не свойственны были такие однозначные, прямолинейные ответы. Но иначе невозможно было реагировать на мои прямолинейные, вторгавшиеся в её внутренний мир вопросы.