Годар. Однако какие же ходили слухи?
Гертруда. Будто наш мастер, несчастный Шампань, отравил свою жену.
Вернон. Как на грех, накануне ее смерти между ними произошла потасовка. Они, увы, не следовали благому примеру своих хозяев.
Годар. А казалось бы, подобное счастье должно быть заразительным. Но совершенства, которые восхищают нас в графине, столь редкостны!
Гертруда. Какая же заслуга любить превосходного человека и прелестную девушку?
Генерал. Ну, Гертруда, перестань. Нельзя же говорить такие вещи при посторонних.
Вернон (в сторону). Именно для посторонних это и говорится, — чтобы поверили.
Генерал (Вернону). Что ты там бормочешь?
Вернон. Говорю, что мне шестьдесят семь лет, что я моложе вас и хотел бы быть любимым, как вы... (в сторону) дабы увериться, что это действительно любовь.
Генерал. Ну, и завистник! (Жене.) Дитя мое, вознаградить тебя может только бог; он, я знаю, дарует мне силу любить тебя.
Вернон. Вы забываете, друг мой, что я врач; ваши слова годятся разве что для романса.
Гертруда. Иные романсы, доктор, очень правдивы.
Генерал. Вернон, если ты не перестанешь дразнить жену, мы с тобою поссоримся: сомнение в нашей взаимной любви для меня горшее оскорбление.
Вернон. Да я вовсе и не сомневаюсь. (Генералу.) Но с божьей помощью, вы любили столько женщин, что я как врач не могу не восторгаться вами — в семьдесят лет и такой добрый христианин.
Гертруда незаметно направляется к дивану, где сидит доктор.
Генерал. Тсс! Друг мой, последняя любовь всегда самая сильная.
Вернон. Вы правы. В юности мы любим со всею силою, — а она постепенно уменьшается; в старости же мы любим со всею слабостью, — а слабость-то все возрастает.