– Кто за вас будет докладывать?

– Лычкин вел первую группу, я – вторую, – начал объяснять майор.

– Что наблюдали? – перебил его Раздаев.

– «Мессеров» наблюдал, товарищ полковник, – сказал Егошин, втягиваясь помалу в знакомый, трудный, особенно сразу после вылета, тон, характерный для Раздаева. Под комбинезоном Михаила Николаевича, глухо застегнутым, были трусы да майка, на ногах – прорезиненные тапки: августовский зной и жара бронированной кабины принуждали летчиков, втянутых в боевую работу, оставлять на земле, сбрасывать с себя под крылом и брюки и гимнастерки, только бы посвободней, посноровистей было им в воздухе. Скованность, неловкость Егошина в присутствии Раздаева вызывала манера полковника держать себя с подчиненными так, будто боевая работа, каждодневные вылеты – с их риском, смертельной опасностью – не так важны для дела, как заботы, обременяющие командира дивизии на земле. «Кто будет докладывать?» – а ведь рта не позволил открыть, кинулся на журналиста, дался ему этот «стервятник», – думал Михаил Николаевич; его подавляла и прямо-таки умиляла бесцеремонность, с какой Раздаев, замалчивая главное, огнедышащую сердцевину их каждодневной работы, – боевой вылет, штурмовку, – уходит, уклоняется от этого, выдвигает на первый план частности. – «Мессеров» наблюдал, если можно так выразиться, товарищ полковник, – продолжал Егошин, – когда на подходе к цели садишь по ним из всех стволов, аж крылья вибрируют… А наших истребителей опять не было…

– Из колхоза Кирова?

– Никто не поднялся, несмотря на то что в ожидании было сделано два круга… Это над колхозом-то Кирова!.. Пошел на цель без прикрытия.

– Почему не поднялись истребители? Причина?

– Причину будем выяснять.

– Представьте рапорт на мое имя!

– Слушаюсь. Рапорт будет, а Лычкина нет. Лычкина «мессера» срезали.

– Ясно видели?

– Да.

– Где лупоглазый, что покусился на Баранова? – прорвался, молнией сверкнул вопрос, давно томивший Раздаева. Егошин знал, как отвечать.