Крылечко низенькое, и даже не крылечко, а просто два плоских камня, положенных один на другой. Семенов сидел на нижнем, мать — на верхнем, за его плечом. Оба долго молчали, словно ожидая какого-то толчка, без которого они не могли приступить к тому разговору о предстоящем устройстве жизни, к которому долго готовились. Он знал, Что у матери все уже продумано, как ему дальше все устроить, чтобы и ему, и детям было хорошо.

Вся ее жизнь прошла в неустанных заботах о семейном благополучии, и все в доме были убеждены, что она одна хорошо знает, в чем это благополучие состоит. Но в самом-то деле ничего она не знала заранее, а просто лучше всех умела подчиниться обстоятельствам, приноровиться ко всем поворотам бушующей жизни. И пока другие только еще начинали замечать эти изменения, она уже знала, что они несут ее семье — хорошее или плохое — и что надо сделать, чтобы, по возможности, восторжествовало только хорошее.

Все в доме к этому привыкли, и даже сейчас, пройдя через войну, где Семенов должен был сам все решать и приказывать, он ожидал материнского слова для определения его дальнейшей мирной жизни.

Он сидел и ждал, привыкая к спокойствию и тишине. Из распахнутой двери веяло жилым теплом, слышалось тихое дыхание спящих детей — Юрия и Леночки, и все это милое, домашнее все еще казалось ему ненастоящим, непрочным, как во сне.

И вдруг там, в теплой сонной тишине дома, что-то звонко треснуло, раскатилось и затихло. И, прежде чем Семенов догадался, что это такое, снова—тот же звонкий, раскатистый треск.

— Сверчок? — спросил он, не доверяя своему слуху.