Мать положила руку на его плечо.

— Живет домашняя душа. Слышишь, как заливается. А ты не бойся, говори громко, он у нас бесстрашный. Сначала-то как стрелять начнут, так он и примолкнет. А потом привык: земля дрожала от взрывов, а он хоть бы что. Поет. Ну и нам веселее.

Зашлепали босые ноги по деревянному полу. Леночка. Припав к бабушкиному уху, горячо что-то зашептала.

— Ну, и чего же ты? — спросила старуха. — Отца-то чего же стесняться? Беги.

Спрыгнув со ступеньки, Леночка скрылась в кустах за углом.

— Родители воюют, а дети бедуют, — проговорила мать и посоветовала: — Ты их исподволь приласкивай. Не вдруг. Под немцами живя, всего насмотрелись. Эта отрава горькая не скоро из них выйдет. Детства они не видали. Расстреляли его, растоптали фашисты проклятые. Ты этих зверей издали видел, а нам с ними довелось в одной поре жить.

Вернулась Леночка. Хотела проскользнуть мимо отца, но он перехватил ее, и, когда он осторожно прижимал ее, тоненькую, теплую, беззащитную, у него дрожали руки и все в нем дрожало.

— Вот бабушка говорит, что ты меня стесняешься. Это отчего же?

— Ты мужчина, — тихонько ответила девочка.

— Ну и бесстыдница, — сказала бабушка. — Это папа тебе, а не мужчина.

— Все равно он — мужчина.

— Разговорилась к ночи. Отправляйся-ка в постель.

Наверное, это и стало тем толчком, которого оба они ждали, и когда Леночка ушла, мать прямо сказала:

— Вот видишь, жениться тебе придется.

— Не думал я еще про это.

— А ты подумай, — строго приказала мать и замолчала, словно для того, чтобы не мешать сыну как следует обдумать самый важный, значительный шаг его новой жизни.

Но думать сейчас ни о чем таком он еще не мог: сначала надо устроиться на работу, найти жилье, чтобы у детей было все, что им надо, и чтобы успокоить материнское сердце и дать отдых ее не знающим покоя рукам. Об этом он начал думать давно, еще когда только получил первое письмо от матери.