Игра, понятно, к черту. Майор повернулся к нам с полной рукой троек, стучит кулаком по столу, ругается, а трое или четверо оттаскивают Люка. Пооттоптали мне руки-ноги, даже на лицо наступили - в этом чуть не вся их помощь была. Все равно как на пожаре - главный вред от тех, что орудуют шлангом.

- Это что такое? - орет майор; трое или четверо Люка за руки держат, а он хлюпает, как маленький.

- Это он их натравил на меня. Это он меня туда послал. Я его сейчас убью.

- Кого натравил? - спрашивает майор.

- Индейцев! - отвечает Люк, а там плачет. И опять на меня рванулся, ребята, державшие его, отлетели, как тряпичные куклы, - но майор, не вставая с места, как гаркнет - и утихомирил. А у Люка еще силенки хватит. Вы не верьте ему, что он работать не может. Потому, наверно, он и силу сохранил, что не таскает, как другие, по городу этих черных сумок, набитых розовыми подтяжками и мылом для бритья.

Спрашивает меня майор, в чем дело, я и объясняю, что всего-навсего хотел вылечить Люка от икоты. Пес буду, мне его прямо жалко было. Проезжал я мимо их лагеря, дай, думаю, заверну, посмотрю, как им охотится; подъехал - дело было на закате солнца - и первого встречаю Люка. Я не удивился народу там как нигде собирается, со всего округа, притом кормежка даровая и виски.

- Кого я вижу! - говорю ему. А он в ответ:

- Ик! Иик! Иик! Ии-ык!

Началось это у него еще накануне с девяти вечера; еще б не икать, если прикладываешься к бутыли каждый раз, как майор угощает, да еще каждый раз, как старик Эш отвернется. А за два дня перед тем майор добыл медведя, так Люк, надо думать, умял уже столько жирной медвежатины, сколько и в телеге не увезешь, - это не считая оленины и всяких там енотов и белок на закуску. Вот он и щелкал теперь три раза в минуту, как бомба с часовым механизмом; только у него внутри вместо динамита была медвежатина с виски, так что разорваться и положить конец своим мучениям он не мог.