Однажды, когда мне было пятнадцать лет, вдвоем с товарищем мы на спор отправились туда. Тамошние индейцы - мы их впервые тогда увидели - показали нам дорогу, и как раз на закате мы поднялись на вершину. Мы не стали разжигать костра. Даже ложиться не стали, хотя захватили с собой одеяла. Так и просидели рядышком, пока не рассвело и не сделалось видно, как спуститься к дороге. Сидели мы молча. Когда переглянулись в сером рассвете, лица у нас были тоже серые, тихие, очень серьезные. Мы и придя в город не обменялись ни словом. Просто разошлись по домам и легли спать. Вот какое чувство, ощущение вызывал в нас курган. Конечно, мы были детьми, но ведь отцы наши читали книги и были - по крайней мере, им полагалось быть - людьми, чуждыми суеверий и неразумного страха.

А теперь Рэтлиф расскажет, как лечил Люка Провайна от икоты.

Вернулся я в город - первые же, кого встретил, меня спрашивают:

- Что у тебя с лицом, Рэтлиф? На медведя, что ли, де Спейн тебя бросал наместо гончей?

- Нет, ребята, - отвечаю. - Не медведь меня погладил. Рысь.

- А за что она тебя, Рэтлиф? - интересуется один.

- Ребята, - говорю, - пес буду, не знаю.

И правда, даже после того, как Люка Провайна оттащили от меня, я не сразу дознался, в чем дело. Я ведь не больше Люка знал, кто такой этот Эш. Старик-негр, работник де Спейна, вот и все. Я ведь просто хотел попробовать Люка вылечить, ну, там, разыграть его слегка или даже майору оказать услугу, дать ему немного отдохнуть от Люка. А вышло что: ночь на дворе, они сидят, в покер играют, и вдруг этот болван выскакивает из леса, как ошалевший от страха олень, вбегает в комнату, я и говорю: "Теперь, небось, доволен! Отделался от нее все-таки". А он встал как вкопанный, выпучил глазищи злые, ошарашенные - он даже не заметил, что у него икота прошла, - и как кинется на меня, - я думал, крыша обрушилась.