Вот то-то и оно. Никто бы и не подумал на него - ни я, ни Люк. Пес буду, иногда захочешь подшутить над человеком, а вместо этого разбудишь ненароком какую-то грозную силищу в темноте где-то, и тогда весь вопрос в том, расположена ли она шутить и не ткнет ли самому тебе в рожу твою шутку. Так и здесь. Говорю я Люку:

- У тебя это со вчерашнего вечера? Почти сутки, значит. По-моему, пора тебе что-нибудь предпринять.

Он смотрит на меня так, как будто сейчас вот вскочит и не решил еще кому - либо мне, либо себе голову откусит, - и медленно и мерно икает. Потом говорит.

- А мне и так хорошо. Мне нравится. Но если бы с тобой это случилось, я бы тебя вылечил. Знаешь, как?

- Как? - спрашиваю.

- Оторвал бы голову. Тогда бы тебе нечем было. Сразу б кончилось. Я по-дружески.

- Само собой, - говорю.

Они все уже поужинали, а он и не притронулся: ничего туда не лезет, только оттуда, - все равно как улица с односторонним движением. Сидит на кухонном крыльце на ступеньках и икает, но без "Ии-охов": наверно, майор предупредил, что выкинет из лагеря, если он разыкается по-утрешнему. Я ему зла не желал. Мне уже рассказали, как он ночью людям спать не давал и всю дичь кругом распугал, и притом прогулкой он хоть время убьет. И говорю, значит:

- Пожалуй, я бы мог тебе помочь советом. Но раз тебе нравится...

А он говорит:

- Хоть бы какое средство найти. Я десять долларов бы дал, чтобы одну минуту посидеть без этой ик...

И тут снова пошло. До тех пор он хоть негромко икал, а тут напомнил себе и точно рубильник включил: "Ии-ык! Ии-ох!" - как утром, когда его из леса прогнали. Слышу, майор по комнате затопал, и в этом топанье чувствуется злость.