- Тш-ш! - шиплю Люку. - Хочешь, чтоб майор опять взбеленился?

Он немного притих. Старик Эш и другие негры на кухне возятся, а он сидит на ступеньках снаружи и говорит:

- Я на все готов, что ни скажешь. Я уже все перепробовал, что сам знал и что другие советовали. Дыхание задерживал, водой накачался, тугой стал, как рекламная шина автомобильная, потом уцепился коленями вон за тот сук и провисел вниз головой минут пятнадцать, потом еще выдул бутылку воды не отрываясь от горлышка. Сказали дробину проглотить - проглотил дробину. А она все не проходит. Так что ты мне посоветуешь?

- Не знаю, как ты, - говорю, - а я бы на твоем месте пошел к кургану и полечился у старого Джона Корзины.

Он насторожился, медленно повернулся, смотрит на меня; пес буду, даже на время икать перестал.

- У Джона Корзины? - переспрашивает.

- Точно, - говорю. - Эти индейцы знают такие средства, какие и не снились белым докторам. Он рад будет услужить белому - ведь белые столько добра сделали этим жалким туземцам: мало того, что оставили им эту шишку на болоте, которая все равно никому не нужна, еще и разрешают носить американские имена, продают им муку, сахар, плуги, лопаты и не так уж много и дерут сверх обычной цены. Говорят, скоро их даже в город начнут пускать раз в неделю. Старый Джон охотно тебя вылечит.

- Джон Корзина... индейцы... - говорит Люк, а сам негромко, медленно и размеренно икает. Потом вдруг; - Ни в какую не пойду!

И как будто даже заплакал. Вскочил на ноги, ругается чуть не навзрыд: "Хоть бы кто-нибудь, белый или черный, меня пожалел. Больше суток мучаюсь, не ем, не сплю, и хоть бы одна сволочь пожалела".

- Да я ведь помочь хочу, - говорю. - Конечно, мое дело - сторона. Только мне ясно, что теперь тебя никакой белый уже не вылечит. Но на веревке никто тебя туда тащить не собирается.