Они и меняются в одну сторону. Вот так подходящая пара! Миллион лет назад кривлялись вдвоем перед какой-то зеркальной витриной. Не то, чтоб они были похожи, абсолютно нет. Но бывает так, что твой курносый нос до невозможности подходит к чьему-то идеально прямому, а твои светлые, «скандинавские», как все говорят, волосы — к чьим-нибудь черным, как смола. И твои почти круглые — тоже «скандинавские» глаза — к чьим-то миндалевидным.

— Ты глянь! Мы бы кучу денег заработали на рекламе, — сочиняла Галка. — Это же суперфотокиногеничность. У нас бы ни одного конкурента не осталось.

— Ни одной пары конкурентов! — говорил Витька. — Слушай, а что бы мы рекламировали?

— Да все что хочешь! Представь, если бы мы жили в Америке? Хочешь, частные колледжи, хочешь — автомобили. Хочешь, эти… коттеджи для молодых семей. Только не зубную пасту. Зубки у нас с тобой не американские.

Сколько не виделись? Не сосчитаешь — мысли путаются. Их бы не взяли теперь что-нибудь рекламировать. У него стало совсем худое, пятнистое какое-то лицо. Она вспоминает, как он ей однажды рассказал — ему делали операцию, пришивали на место отбитую почку. А после он набрался храбрости спросить у врача, сколько еще проживет. И доктор сказал ему: «Самое большее ты проживешь до тридцати лет». Это ему три года осталось? Даже можно сказать, два с половиной? Галке хочется встать на цыпочки, обхватить его за шею, прижать к своей груди, как маленького. Закрыть от всего страшного, неизбежного. От всей этой жизни. Он обалдело смотрит, как она смотрит на него, и столько страдания, и нежности, и любви в ее взгляде, что ему становится не по себе. Он тревожно оглядывается по сторонам, как какие-то тетки пробегают по коридору мимо них из одной конторы в другую.

— Ты это, — говорит Виктор, — какими судьбами здесь?

— Я заходила к Сапрыкиной.

— Вы что, подружки?

— С кем? Скажешь тоже… Толку мне от вашей Сапрыкиной. Просто зашла.