Вот и пойми их — мужчин!

Глухая, космическая ночь над приморским городом. Все люди давно спят. Спит Витя Фокин в родительской «хрущевке» раскинув свои длинные ноги среди тонких ножек телевизора аж до самой батареи. Спит у себя в телевизоре крошка Игнат Ююкин. Спят младенцы в корзинах из проволоки, спят мамочки в Комнате отдыха матерей. Спит городской глава Иван Карнаухов, названный в одной из листовок «независимых» политическим трупом. Спят кандидаты в депутаты и члены общества «Независимый избиратель» Только в одном бараке на окраине города не спят двое людей. Когда еще можно побыть вдвоем, как не сейчас, когда листовки уже в темноте расклеены по столбам, по заборам, и пеленки постираны, сохнуть развешены поперек кухни, и посуда вымыта, и косточки общим знакомым перемыты, так, между делом, и крошка Игнат накормлен уже и спит, спит, крепко, и до утра осталось совсем чуть-чуть. И потом, когда он думает, что она уже спит, и сам он почти уснул, она, оказывается, еще не спит, и вдруг она говорит ему в темноте:

— Гена, знаешь, давай Шурыгину к себе заберем?

— Что, мы? Кого заберем?

— Ну, Любочку. Помнишь, я рассказывала тебе? С Игнатом в палате девочка лежала. Надо ее удочерить. Мне обещали. Оформим все как положено.

— Что, нам? — Генка устал и ничего не понимает. — Нам девочку, да? Ты же говорила, пусть у нас хоть кто родится. И ты хоть кого будешь любить. Вот Игнат родился, а ты говоришь…

— Что говорю? Ну, будет у нас два ребенка! Сынок и дочка…

— А где она будет спать?

— В комоде. Я верхний ящик освободила. Мы его на столе поставим, вон там. И сетка есть еще, как у Игната. Еще одну крышку сделаешь… — и она добавляет, чтобы уж окончательно его убедить:

— Мне мама говорила, что я тоже в ящике от комода спала. А еще раньше — на чертежной доске!

— Поэтому ты такая и получилась, — говорит Генка слова, которые сами просятся на язык, если слышишь подобные откровения.