В самом верху они тоже, оказывается, невероятно худые. Мирзаевна раньше думала, что так не бывает. Вот Галка распрямилась неохотно, хмыкнула — и пошла, пошла, орудуя шваброй! «Е-ка-лэ-мэ-нэ, в чем только душа держится?» — так думает обрусевшая Мирзаевна. Но душа — ладно еще. Душа — это что-то такое воздушное, невесомое. Где там у нее дитя помещалось? Далее Мирзаевна переходит к мысли о том, что все хорошо в меру. Вот ведь куда ни плюнь, все хотят похудеть. Но такой, как Ююкина, быть — тоже ничего хорошего. В меру, кажется, никогда ничего не бывает. Или бывает, но очень редко. Мирзаевна съела соленой рыбы и запила чаем в служебной комнате, и от нее сильно пахнет рыбой. На всю палатку. Мирзаевна склоняется над одной кроваткой и начинает песенку, которую все уже знают наизусть.

— А твоя мамочка проститутка! — голосит Мирзаевна. — Зачем она только аборт не сделала? Сучка молодая, ложится со всеми подряд, такое она получила воспита-а-ание! Семья-то, семья: дед с бабкой научные работники, мать, даром что нелюдь, а все равно — студентка, педагог будущий. А девочка моя золотая сироткою здесь лежит!

«Она что, не узнала меня?» — думает Галя Ююкина.

Каждую вновь поступившую мамашу Мирзаевна гонит мыть именно эту, крайнюю палату. Галку в таких случаях, чтоб никому не было обидно, отсылают мыть коридор. И пока недавняя роженица ворочает шваброй среди одинаковых проволочных кроваток, похожих на корзины в салоне самообслуживания, а Галка перед мытьем коридора еще пеленает младенцев, которые, как считается, привыкли именно к ее рукам, — Мирзаевна заводит это свое причитание, как бы спонтанно. Галка успела уже наизусть выучить. Так Мирзаенва дает всем понять, что эта палата особенная — для отказных детей — и в этой самой кроватке, над которой она всегда поет и плачет, лежит ее самая любимица.