Самое худое из всех бандитских приспособлений, как слышал Бессонов, это заточка. Заточку можно сделать из чего угодно - из гвоздя, из куска толстой стальной проволоки, из напильника, - входит в человеческое тело легко, словно в масло, следов никаких не оставляет, из места укола кровь не вытекает, и даже розовая сукровица не сочится - будто бы человек и не поражен вовсе... Слава богу, заточек у этих парней не было, только кастет да нож... Бессонов неожиданно с облегчением вздохнул, но в следующий миг выругал себя: "Не расслабляться, м-мать твою!"

Поглядел в зеркальце заднего вида: настырный Антон от его машины не отставал, шел, как привязанный.

Жили Бессоновы в Давыдкове, районе, который когда-то считался окраинным, спальным, а сейчас самый что ни на есть центр - за Поклонной горой, в домах приметных, высоких, с большими магазинами и шикарными фасадами, скрывающими неуют, беспорядок и позорную нищету дворов, а также убогие хрущевские пятиэтажки, расположившиеся внутри на втором и третьем плане. Одно для них хорошо: грохот и разъедающий дым огромного Минского шоссе до них не доходит - вся вонь и все шумы оседают на фасадах роскошных домов.

Вот в этих роскошных домах и обитали супруги.

Бессонов, поглядывая на затихшую, будто погрузившуюся в скорбную немоту, жену, свернул в свой двор, остановился у подъезда. Заглушил мотор.

- Молотки, в хорошем месте живете! - похвалил Егор, одобрительно помахал перед собой ладонью, будто приветствовал бабулек, сидящих во дворе, - в очень хорошем!

- Разве бензиновый смрад, гарь, грохот трассы - это хорошо? - не выдержал Бессонов, косо глянул на Егора.

"Типичное дитя перестройки, - горько и устало подумал он, - неуч, добывающий себе пропитание не головой, а мускулами рук и ног, не умением, а наглостью, не добротой, а злом, воображая себе, что он - царь, а остальные - твари дрожащие и обречены на жалкое существование, а в конце концов - на вымирание. Впрочем, все мы там будем, все умрем..."