Пищевое мыло расфасовывали по килограммовым, пятисотграммовым и двухсотпятидесятиграммовым пакетам. Помимо этого было сувенирное мыло — фигурки Калевипоэга и святой Линды, напоминающие леденцы.

О привилегиях

Фабиан вздохнул, потому что человеческая глупость возмущала его. Люди все еще думали, что во Дворце едят что-то другое, нежели то, что стоит на их скудном столе. Что творится в головах у людей, до чего они испорчены! Полстолетия лицемерия и коррупции уничтожили в них веру, что существуют честные чиновники и честная власть. Неужели они не понимают, что новое поколение просто жаждет противопоставить себя прежней коррупции, что все их существо вопиет об этическом идеализме. Люди все еще подозревали, что государственной службе сопутствуют огромные привилегии.

Да, раньше это было так. Тогда здесь поглощали селедочное желе и моченые в молоке яблоки, запивая их финским морошковым ликером. По ночам выставляли постовых, чтобы не быть застигнутыми врасплох, и начинали играть в коллективную игру под названием “ипподром”. Она заключалась в том, что женщины садились на корточки, мужчины брали их за руки и скакали наперегонки по скользкому паркету с криками: “Ии-аа! Ии-аа!”

А теперь молодежь даже сочинила клятву об отказе от привилегий. Ее текст звучал примерно так: я, такой-то, такой-то, клянусь в дальнейшем избегать каких бы то ни было привилегий, которые в связи с моей должностью сами плывут в руки... и так далее и так далее.

Западная пресса была в восторге от этих начинаний, ласково называя Эстонию “маленькой невинной девочкой” и “любимицей Общества ревнителей морали”, и приводила ее в пример всем остальным странам бывшего Восточного блока, где все еще процветало взяточничество.

И если вначале как на родине, так и за рубежом находились люди, сомневающиеся, не является ли эта клятва пустым звуком, то теперь, примерно через год после ее внедрения, даже фомы неверующие признали эту клятву, поскольку за последнее время в Эстонии не всплыло ни одного коррупционного скандала.