Узнав меня, девчонка что-то крикнула, возможно, попросила помочь и ей, но я отвел глаза в сторону и подался назад, никоим образом не желая вступать в этот дикое состязание, затеянное совершенно обезумевшими от восторга людьми, которые уже пустили в ход кулаки. Кайо Родригесу в драке расквасили нос – вот кто отличился, когда со сцены в партер сбрасывали музыкантов! – и он брел куда-то, шатаясь из стороны в сторону. Окровавленное лицо Кайо не вызвало моего сочувствия, мне даже не было жаль слепого, который ползал на четвереньках и натыкался на партерные кресла, заблудившись в них, как в лесу, где царила симметрия, лишенная каких-либо примет. Мне уже все было без разницы. Хотелось только узнать, прекратятся когда-нибудь эти безумные крики в ложах, подхватываемые в партере. Но очумелые люди по-прежнему пытались прорваться к ложам, отталкивая в стороны всех и вся. В проходах образовалась страшная толкотня, потому что партерная публика, – а она-то, в основном и пошла на штурм, – пыталась прыгнуть в ложи на манер сеньоры Джонатан. Я все это видел, я отдавал себе отчет во всем, и в то же время у меня не было ни малейшего желания примкнуть к этому общему помешательству. Но мое хладнокровное безучастие рождало во мне странное чувство вины, будто я веду себя самым постыдным, самым непростительным образом на этом скандальном юбилее. Я уже несколько минут сидел один в пустом партере и где-то за пределом моей отстраненности уловил начало спада в отчаянном реве толпы. Крики действительно стали стихать, быстро сошли на нет, и все заполнилось неясными шорохами смущенно удалявшейся публики. Почувствовав, что можно беспрепятственно уйти, я покинул партер, и коридором вышел в фойе.

Какие-то одиночки шли нетвердо, словно пьяные, кто-то вытирал платком руки или лицо, кто-то одергивал пиджак или поправлял воротничок. В фойе некоторые женщины рылись в сумочках, пытаясь выудить зеркало. Одна из них комкала в руке платок со следами крови – должно быть поранилась.