Отовсюду в партер набивались люди, и меня мало удивили двое мужчин, спрыгнувших в проход прямо из ложи. Взвизгнув, точно придавленная крыса, сеньора Джонатан вырвала наконец свои телеса из кресла и, протянув руки к сцене, уже не кричала, а вопила от восторга, не закрывая рот ни на минуту. Все это время Маэстро позволял себе стоять спиной к публике, и, видимо, с одобрением смотрел на своих музыкантов. Но вот он неторопливо повернулся и удостоил зал легким поклоном. Лицо его было совершенно белым, до предела измученным, я успел подумать (в сумятице ощущений, обрывков мыслей, образов, мгновенных вспышках того, что кружилось передо мной в этом аду беснующегося зала), что еще чуть, и он потеряет сознание. Маэстро поклонился во второй раз и посмотрел направо, где на сцену вскарабкался тот самый сеньор, белобрысый, в смокинге, а за ним еще двое. Мне показалось, что Маэстро сделал какое-то странное судорожное движение, намереваясь сойти с подиума, и тут я понял, ему что-то мешает шагнуть вниз. Ну да! Женщина в красном вцепилась в его правую лодыжку. Закинув голову, она надрывно орала, я, по крайней мере видел ее разинутый рот. Орала, как все, и, не исключено, как я сам. Маэстро уронил палочку и отчаянно дернулся в сторону, что-то крикнув, но что – не разобрать. Один из спутников женщины обхватил другую лодыжку Маэстро, и тот обернулся к музыкантам, словно взывая о помощи. Музыканты, повскакавшие с мест, натыкались под слепящим светом софитов на брошенные как попало инструменты. Пюпитры колосьями полегли на пол, потому что на сцену с двух сторон лезли и лезли ошалелые мужчины и женщины; их набралось столько, что уже нельзя было различить: кто из них – музыканты. Вот почему бедный Маэстро, увидев, что сзади на подиум лезет какой-то человек, подался к нему в надежде, что тот расправится наконец с этими безумцами, вцепившимися в него намертво.