- Да.

- Как у нее со сном?

- Она на сон не жалуется, доктор.

- Что ж, продолжайте давать ей лекарство. Завтра я еще раз сделаю укол.

Доктор ушел, и Гримшо снова поднялся наверх. Он еле передвигал ноги, до того был удручен и раздосадован, - подумать только, в их доме будет распоряжаться чужая: чужая женщина будет своими неумелыми торопливыми руками царапать девственную поверхность дерева; женщина эта непривычными правилами нарушит освященный временем домашний уклад. Ему ни к чему здесь чужая. А ей? Если он хоть сколько-то знает ее, ей тоже ни к чему.

Тем не менее его не оставляла тревога, и облегчению его не было предела, когда, войдя в спальню, он услышал ее кроткий, жалкий, испуганный голос:

- Ты не станешь звать Эмму?

- Ноги ее здесь не будет, - сказал Гримшо. - И слово мое верное.

- И сиделку не наймешь? Не такая я уж хворая. Мне сиделка ни к чему.

- Все будет по-твоему, - сказал он. - Нужно тебе, чтоб за тобой ходили, так и будет. Не нужно, опять же будет по-твоему.

- Мне чужие в доме ни к чему.

Он испытал облегчение, чуть ли не радость. И до того показалась она ему маленькой, тщедушной, изнуренной, несмотря на яркие пятна румянца и толстые веревки вен на руках, что он и умилился и встревожился разом, в нем ворохнулась нежность, ничего общего не имеющая со свидетельствующими о недоедании остатками холодной рисовой запеканки, затыкающим щели тряпьем той скаредностью, которая после стольких прожитых вместе лет ей вовсе не казалась скаредностью. Сердце его затрепыхало, и он в смятении зачем-то провел раз-другой по щетинистому лицу пожелтевшими, заскорузлыми руками.

- Нужен тебе уход, будет по-твоему, - сказал он.

- Не нужен, - отчаянно пробормотала она. - Мне чужие в доме ни к чему.