Однажды Илье приснился сон, будто судно их идёт вблизи какого-то берега. Проверить это он не мог, ибо заключённых набили в глубокий тёмный трюм корабля, словно сельдь в бочку. Всё время, пока продолжалось плавание, пленных ни разу не выпустили на палубу глотнуть свежего воздуха. Лишь один раз в сутки эсэсовцы-конвоиры швыряли сверху дюжину буханок твёрдого как камень чёрствого хлеба. Да спускали пару ведёр воды. И это почти на тысячу измученных жаждой и голодом людей! Каторжники набрасывались на еду и начинали рвать и душить друг друга в ожесточённой борьбе за неё. Эсэсовцы сверху с удовольствием наблюдали за этими звериными побоищами. После каждой кормёжки наверх на специальном подвесном лифте-платформе поднимали, чтобы тут же сбросить за борт, не меньше дюжины мёртвых тел.

Но однажды кто-то из военнопленных сумел ловко швырнуть наверх — в смотровой люк — свой тяжёлый деревянный башмак. Такие башмаки обычно выдавали узникам Бухенвальда и ещё некоторых крупных лагерей смерти на территории Германии. В умелых руках эта штука оказалась очень серьёзным оружием. Башмак угодил в голову одному из конвоиров, и тот получил сильное сотрясение мозга. Начальник этапной команды гаупштурмфюрер предупредил заключённых, что до тех пор, пока они не выдадут ему злодея, покушавшегося на жизнь немецкого солдата, пленным не будут давать еду и воду.

— Но так как метальщик не спешил объявляться, я назвался вместо него, — усмехнулся Кузаков. — Кое-кто пытался меня отговаривать, мол, на расстрел идёшь, паря. А я думаю: «Пока к ближайшей стенке вести будут, минуты три у меня есть». Попрощался я с ребятами. Раздарил по нашему обычаю всё, что у меня было: ботинки, старую робу, которая одновременно служила мне одеялом. Отдал кому-то самодельные игральные кости, которые в последнем лагере вырезал из попавшейся мне в руки дощечки и долго умудрялся прятать от конвоиров.