— За тех, кто не вернулся из вылета.

Мужчины, не чокаясь, выпили. С минуту постояли молча, вспоминая погибших на войне друзей, затем принялись за еду.

Заказанные шашлыки им принесла пышнотелая официантка. Слегка захмелевший Кузаков проводил долгим восторженным взглядом её аппетитную большую задницу и, сразу повеселев, подмигнул фронтовому товарищу:

— А всё-таки занятная штука жизнь! Глядишь, и побалует нас, бродяг…

Немного закусив, Кузаков продолжил рассказывать о своих мытарствах, но горечи и обиды за свою сломанную судьбу в его речах уже не было. Порой даже в его словах звучала самоирония.

Итак, пока Кузаков занимался эвакуацией повреждённой техники в тыл, исправные самолёты того полка, на чьём аэродроме он находился, перелетели вслед за стремительно отступавшими наземными войсками. Вместе с комдивом остались всего несколько механиков, его ординарец и зампотех полка. К вечеру на лётное поле ворвались танки с крестами на башнях. Илье с тремя красноармейцами чудом удалось избежать гибели. Но, блуждая по лесам, он через несколько дней потерял своих спутников. Однажды заночевать пришлось в стогу сена на крестьянском поле. Какой-то эстонский фермер выдал русского националистам из спешно образованной местной полиции самообороны.

— Эти молодцы хорошо отвели душу, стараясь сапогами попасть мне по лицу. — Кузаков улыбнулся Нефёдову своим беззубым ртом. — Как они меня немцам передавали — не помню. Без сознания был. Повезло, что при мне оказалась только красноармейская книжка и солдатское вещевое свидетельство, которое я взял у одного из своих погибших товарищей. Свои командирские документы, в первую очередь партбилет, я в первый же день окружения закопал в лесу… Потом два года по концлагерям мотался: и в Польше пришлось горюшка хлебнуть, и в Германии. Всю Европу сквозь вагонное окошко повидал — вплоть до самого Атлантического вала