Был дикий холод. Наветренная сторона каждого каната, рангоута и штага покрылась льдом, а весь такелаж буквально превратился в арфу, поющую и стонущую под могучими руками ветра. Шхуна накренилась и еле-еле плыла по волнам, которые то и дело накатывались на шпигаты и беспрестанно затопляли палубу ледяной соленой водой. В морских сапогах и клеенчатых комбинезонах, мы стояли, крепко взявшись за руки, обнажив головы перед лицом презираемой нами смерти. Мороз щипал уши, мы чувствовали, как они немеют и болят, и с нетерпением ожидали той минуты, когда тело спустят за борт. Но бесконечное чтение погребальной молитвы все продолжалось. Капитан не мог отыскать места, где можно было остановиться, и, пока он продолжал читать, мы злились на это последнее испытание. Вот так, с самого начала и до самого конца, все у этого Каменщика шло плохо. В конце концов сын капитана, потеряв терпение, вырвал книгу из неуклюжих рук старика и нашел нужное место. Дрожащий голос капитана снова окреп. Вскоре прозвучала заключительная фраза: «И тело будет спущено в море». Мы приподняли один конец крышки люка, Каменщик скользнул за борт и исчез.

Вернувшись на полубак, мы вычистили каюту, вымыли койку умершего, уничтожили все следы его пребывания. По морским законам и обычаям нам нужно было собрать его пожитки и передать их капитану, который потом, как положено, устроил бы аукцион. Но ни один матрос не захотел ничего брать из его скарба, и мы выбросили все сначала на палубу, а потом за борт, туда же, куда и тело, и это было последним знаком нашего презрения, которое мы обрушили на того, кого так сильно ненавидели. О, это было жестоко, поверьте мне, но жизнь, которой мы жили, была тоже жестока, а мы были не менее жестоки, чем жизнь.