— А Тута… Тутанкатон говорит, что мне лучше «колокол» идет.

«Колокол» была расширенная книзу юбка критских женщин.

— О, нет! Ты в нашей одежде еще больше… — начал он и не кончил; хотел сказать: «больше сестра», и не посмел: «сестра» по-египетски значит и «возлюбленная». — Еще прекраснее, — кончил он с холодною любезностью.

Оба говорили не о том, о чем думали; думали о важном, а говорили о пустом, как часто бывает, когда один уже любит, а другой еще не знает, полюбит ли.

Дио помнила обет девственных жриц Диктейской богини:

Лучше в петлю, чем на ложе Ненавистное мужей!

Ненавистной казалась ей мужская любовь, как жаркое солнце— подводным цветам. Но вот, и в любви, как во всем: умерла, и началась другая жизнь, другая любовь — любовь сквозь смерть, как солнце сквозь воду, и подводным цветам не страшное; или как это зимнее солнце — детская улыбка сквозь сон.

— Когда едешь? — спросил он опять о самом важном как о пустом.

— Не знаю. Тута торопит, а мне и здесь хорошо…

Посмотрела на него, улыбнулась, и мальчик исчез, осталась только девушка.

— Хорошо с тобой, — прибавила так тихо, что он мог и не слышать.

— Уедешь, и больше никогда не увидимся, — сказал он, опустив глаза, как будто не слышал.

«Мальчик мой робкий, смешной — зимнее солнышко!» — подумала она с веселою нежностью и сказала:

— Отчего никогда? Ахетатон от Фив недалеко.

— Нет, город его для нас — тот свет… «Его — царя Ахенатона», — поняла она.

— А ты на тот свет и со мной не хочешь? — спросила с лукавым вызовом.

— Зачем ты так говоришь, Дио? Ты же знаешь, что я не могу…

Не кончил, и она опять поняла: «Не могу переступить через веру отцов, через кровь отца». Знала, что отец его, старый жрец Амона, был убит в народном восстании против нового бога Атона.