И опять у меня, проклятая испорченность, мелькнуло, что что-то все-таки здесь не так, как вдруг Воропаев, до того давно пребывавший в отключке, будто прочитав мои мысли, очнулся, задышал тяжело, посмотрел на нас сначала туманно, а потом внезапно очень ясно и, взламывая, раскалывая наш такой уютный, полный теплоты и задушевности разговор и врываясь в него свистом и холодом ледяного бульвара, спросил ласково у Георгия Ивановича:

- Уходишь? Домой, значит?..

И вдруг ка-а-к гаркнет:

- А хочешь, мы тебя сейчас, прямо здесь, в задницу осчастливим?!

Конфуз вышел ужасный. Георгий Иванович опешил. Да и я не ожидал такого.

- То есть… как осчастливим?.. - сказал он.

- Да вот так, - Воропаев ласково, с хитрецой улыбался, - сам знаешь, как. - Он выждал минуту, потом махнул на остолбеневшего Георгия Ивановича рукой - не хочешь, как хочешь, и зашагал вниз, по бульвару.

Впрочем шагал он недолго, метра три-четыре, потом поскользнулся и упал, сильно ударившись, на бок, кхекнул и затих.

- Я ведь и в морду дать могу, - обиженно сказал Георгий Иванович. - Я, конечно, понимаю, что он пьян, но… существуют же границы…

Вот сволочь Воропаев, - подумал я, - всегда одна и та же история: нахамит кому-нибудь и вырубится. А я отвечай за него.

Нет, в принципе-то я понимал, зачем он это. Как верно подметил Георгий Иванович, пытался выйти за границы, куда-то прорваться… Не вышло. Мир изменился на две минуты и в радиусе полтора сантиметра. (Вы можете конечно сказать: “и то…”) Но к тому же попытка выхода за границы, как это часто бывает, со стороны сильно напоминала обыкновенную пьяную грубость.