Известие о начале войны застало семью в имении и, видимо, не показалось страшным: нервный патриотизм обеих столиц еще не дошел до провинции, и прабабушка решила не трогаться с места и доварить свое варенье и особенно пастилу - предмет ее тайной гордости. Рецепт этой пастилы хранился в семье с незапамятных времен, и прабабушка открывала его дочерям чуть ли не в качестве свадебного подарка. Лекина очередь осваивать пастилу была совсем очевидной, поэтому генеральша заметно старалась: в доме установился торжественный рабочий порядок, фрукты перебирали, мыли, протирали сквозь широкие сита, розовый пар витал над террасами; все подобрели, разнежились и откровенно обожали друг друга. Это заметно даже на фотографии, чудом уцелевшей, последней, где они собрались вместе: прадед, прабабушка в белой шитой кофточке; Лека, смуглая, прелестная, с косой, вытягивающая шейку из сборчатых кружевных воротничков; Таля, печальная, нежная, в высокой дамской прическе; смеющийся Виктор Александрович; Кузина Соня, выглядывающая из-за плеча Владислава Донатовича; дети, усаженные на полу возле белых тетушкиных подолов... Нет только Володи: он фотографировал всех и присутствовать на снимке просто не мог, но делал его со значением, специально Леке на память, хотя странно было оставлять снимок, где его не могло и быть. Володя в глазах всей семьи был безусловным женихом Леки. Кузина Соня на правах младшей в доме говорила об этом совершенно открыто. Фотография была сделана в незабвенный вечер, когда Виктора Александровича и Володю провожали на фронт. Володя прощался с Лекой многократно, но все почему-то не уезжал, а это был уже верный последний раз. То, что Володю провожала вся Лекина родня, означало практически то, что его уже считали членом семейства. Володя был в форме, и это придавало вечеру особую торжественность: генерал вспомнил, как он воевал на Балканах и как был ранен, генеральша добавила, что вот и Виктор Александрович пострадал и не совсем еще оправился.