Она порозовела, разволновалась и стала говорить, что это прекрасно, когда дети встают на защиту отечества, но что это ужасно, что такие дети, как Володя, уже должны воевать. Вот тут-то Володя и выстрелил в ковер. Наверное, он хотел показать, что он уже не ребенок, а настоящий воин, но получилось смешно. Он и сам это понял, начал смеяться, дурачиться; все развеселились, мамочка стала играть на рояли, все бросились танцевать, потом Лека надела на голову кружевную скатерть, и Кузина Соня - бархатную салфетку с дивана, почему-то все решили, что Кузина Соня похожа на турчанку, хотя живых турчанок, кроме генерала, никто не видел. Вечер был прекрасный - окна раскрыты в сад, и пахло садом, уже не цветами, как летом, но всею огромной сырой гущей, мокрой землей, промокшей верандой, осенью... Все вдруг стали думать о скором расставании, о том, что где-то за этой ночью, за тяжко дышащими садами идет война и умирают люди. Наверное, поэтому генерал, как старый солдат, решил непременно проводить Володю и Витю до города, а генеральша заявила, что они все тоже непременно едут. Володя стоял бледный, сжимая Лекину руку, и говорил, что они связаны навеки и что, если даже он не вернется, связь эта останется в силе, что, посмотрев Леке в глаза, он уже нигде, никогда не сможет взглянуть в другие. Лека заволновалась, подала Володе белую розу, Володя поцеловал ее и спрятал у себя на груди под мундир. Потом все уехали, а Лека и Кузина Соня остались в гостиной. Воздух был черен, напоен любовью, и Леке казалось, что сердцу ее не выдержать такой печали. Некоторое время они сидели молча, Лека несколько раз принималась плакать, но быстро успокаивалась. Пустота дома тревожила их. Они прошли в спальню, приготовились было ко сну, но вдруг пошли обратно, по темному коридору, постоянно окликая друг друга. Вернулись в гостиную и стали ходить вокруг убранного уже стола, громко разговаривая и жестикулируя. Это развеселило их: они уже не говорили, но кричали и бегали; и тут Соня почему-то снова взяла салфетку и очень похоже изобразила плачущую Леку.