Дорога шла по пустой тогда степи, слева было море и чуть повыше - сияющий купол Херсонесского храма. Экипажи оставили у главных ворот и пошли по боковой тропе, вдоль кладбищенской стены до калитки оттуда до часовни и могилы совсем было близко. Кончался октябрь, но тепло не отступало, и тяжелая зелень, сплошь обвившая каменную стену, была свежа и краснела выборочно - пятнами ярко-красными и черно-зелеными, и выглядела скорей роскошно, чем печально. Тропа была узкой, и шли гуськом, друг за другом, и опять сестры шли вслед за матерью, а за Лекой опять оказался Владислав Донатович. На полпути Лека обернулась поглядеть на Херсонесский купол, но встретила вчерашний черный пронзительный взгляд, перекрестилась и опустила голову. У могилы никто не плакал, сестры поправляли цветы, генеральша тронула рукой крест: "Друг мой, в какой же час ты оставляешь меня". В тот же день было решено, что Владислав Донатович и Лека отвезут детей в Талину квартиру на Екатерининскую и оставят их там под присмотром Сони. Дети вышли заплаканные, серьезные, уселись в коляске напротив взрослых, но потом повеселели, и когда ехали по набережной, они уже тихо говорили и смотрели по сторонам. На Екатерининской площади коляску отпустили и пошли пешком вверх по улице: дети на несколько шагов впереди. Так что в дом они вошли раньше взрослых. У крыльца Владислав Донатович пропустил Леку вперед и, когда она вступила на верхнюю площадку крыльца, твердо и тихо сказал ей в спину, что судьба его решена, жить без нее он уже не сумеет и расстаться с ней не сможет. Лека замахала рукой, прижала к губам платочек и кинулась к двери, где лицом к лицу столкнулась с Соней, слышавшей все до последнего слова. Вернувшаяся к вечеру Таля застала сестру и зятя молча сидевшими в гостиной, а Соню - плачущей в детской; дети же в тех же утренних платьях спали на ковре в родительской спальне. Таля объяснила это общим напряжением последних дней и даже не слишком удивилась, когда Соня, несмотря на поздний час, отправилась к мамочке.